Архитектура

Пименов начал работу над деталями, когда неожиданно в мастерской появился курьер из министерской канцелярии.

Распоряжением Николая I Пименов отстранялся от работы над скульптурной  группой  для  Нарвских   ворот   «по   причине   их худой

формы».

Пименов положил бумажку на стол. Посмотрел испытующе на Сашу.

Тот, ничего не подозревая, тащил ведро воды, чтобы залить ее в кадушку.

— Саша, меня вызывают к министру, — глухо сказал ПИААРНГШ —

Ты, пожалуйста, переодевайся, иди к себе в академию, а я поеду к Волконскому.

Когда Саша вышел, Пименов сел в кресло, согнулся, положил голову в ладони. И просидел бы так, наверно, долго, если бы не вошла Авдотья Петровна.

— Степан Степанович! Что это с вами? Неужели опять какая напасть?

Пименов встал.

— Хорошо, что ты вошла, Авдотья Петровна. Напасти нет. Просто

мне нужно ехать по делам. Помоги, пожалуйста, одеться.

Пименов застал Малиновского в мастерской. Когда Василий Иванович прочитал распоряжение царя, рухнул на стул.

— Какая жестокость! Какая несправедливая жестокость! За что?

За то, что художник любит свой народ, свою родину! Но мы еще постоим, мы еще постоим, Степан Степанович!

Я сейчас же еду к министру Волконскому, а завтра буду у тебя.

Вечером появился Малиновский в хорошем настроении, как всегда,

живой, улыбающийся.

— Степан Степанович! Многое мы успели сегодня сделать для спасения вашей работы.

По указанию Николая I скульптуру для Нарвских ворот должны были делать Орловский и Гальберг. И того и другого я хорошо знаю. Орловский человек прямолинейный, не умеет скрывать своих чувств.

Когда я ему сказал о твоем несчастье, он прямо, без обиняков заявил: «Я никогда не был предателем. И ни за что

не соглашусь поставить ножку своему коллеге!» Мне ничего не оставалось сделать, как пожать ему руку и отблагодарить. Еду к Гальбергу.

Этот более осторожен. Когда я ему изложил суть дела, он ничего не сказал, но спросил: «А вы у Орловского случайно не были?» Я ответил: «Был». — «Как он настроен?» — «Настроен он отрицательно».— «Н-нда!

А без Орловского я один такую работу выполнить не в состоянии». Я спросил: «Вы так и ответите Волконскому?» — «Да, я так

и отвечу министру».

Малиновский подошел еще ближе.

— Поднимайся, дорогой Степан Степанович! Тебя ждут Нарвские ворота, ждет старый воин, жду я, наконец!

Через два дня Пименов приступил к работе. Кроме фигуры старого воина, ему нужно было еще вылепить колесницу.

Работа эта не требовала особых усилий. Такую деталь он уже с Малиновским делал.

После работы над колесницей взгляд на скульптуру старого воина изменился. Не нравилось положение головы и рук.

Голова гордо приподнята. «Почему гордо? О чем это говорит?» — спрашивал сам себя

скульптор. В левой полусогнутой руке меч. Правая лежала на рукояти.

Сидел до поздней ночи. Погасил лампу. Через окно в комнату падал свет луны.

Влажная глина поблескивала, и от этого одежда воина казалась металлической.

А что, если мрамор, за который так дорого просят итальянцы, заменить медным листом, отлитым и отчеканенным нашими мастерами? Чеканщики у нас незаменимые.

Подошел к окну. В лунном свете маячили тени тополей. Вспомнил прогулку по саду. Дуб. Две сильные ветки. Одна вытянута, другая полусогнута.