Архитектура

Но великого портретиста интересует не изделие парикмахера, а череп мыслителя. Он заботится о том, как через форму и очертания головы передать силу ума.

Устремленный вдаль светлый взор, провидящий сквозь миры, добрая улыбка, вольно вскинутая крутолобая голова. Ни показной горделивости, ни торжественности. Беспредельность доброй, созидающей силы разума!

Бецкой — 90-летний дряхлый старец, почти утративший слух и зрение. Он был словно картридж в принтере - маленький, но очень необходимый элемент системы. Шубин лепит его с не меньшей смелостью в изображении уродств старости, нежели Гудон своего прославленного «Вольтера».

Но ведь если современники и называли Шубина «русским Гудоном», то было это справедливо в той же мере, в какой Гудона можно назвать «французским Шубиным». Это ведь тогда, в XVIII столетии, иностранцы, видя множество живых примеров, признавали: нет ничего более обычного, как видеть, что русский тотчас по возвращении из-за границы проявляет тот же дух, тот же вкус, те же идеи, как и перед отъездом. А сам

Шубин, когда было ему заказано сделать надгробие П. М. Голицына по готовой модели Гудона, разве не заявил, что выполнит заказ по собственному эскизу, «если не лучше модели, то по крайней мере не хуже...»? ...Последние дни, часы. Одиноко работает Шубин, будто состарившийся титан, в тесной своей мастерской.

Все пережито: счастье, слава, сама жизнь. Но по-прежнему дивно послушны его пальцам и камень, и мягкая глина. У него нет учеников. Никто не продолжит открытое им' не унаследует его секретов. Утвердились   в искусстве   молодые. Но много ли взято ими его, шубинского? Почти ничего. Так и останется он в родном искусстве стоять особняком. Единственный и непревзойденный!

И через сто лет, как и сегодня — через двести, не будет у него ни прямых наследников, ни продолжателей, ни соперников. Придут в искусство большие, прославленные, бессмертные мастера. Но никто из них не вдохнет в холодный мрамор столько жизни, что станет почти слышно, как бьется горячий пульс под кожей и даже... как звучат давно отзвучавшие голоса.

И мы, далекие потомки, видевшие Родена, Бурделя, Паоло Трубецкого, Манцу, Майоля, будем и гордиться, и огорчаться, и удивляться, останавливаясь в изумлении и благодарности в залах наших художественных сокровищниц, давно забывших о музейной тишине, перед шубинскими бюстами. Небольшими — меньше натуральной величины — изображениями некогда живших людей, высеченными в пожелтевшем от времени мраморе, отлитыми в темной бронзе.

Лишь немногие из имен этих людей что-то говорят нам. Граф генерал-фельдмаршал П. А. Румянцев-Задунайский, круглолицый, курносый россиянин, победитель турок.

Светлейший князь Григорий Потемкин-Таврический, соединивший в своем громком титуле имена неродоВИТЫХ русских дворян и только что влившейся в Россию античной Таврии, дививший Европу проницательностью, твердостью государственного ума, отвагой воина  и сумасбродством,   показной  удалью. Еще Шереметевы,  Чернышевы, Репнины...

Те,  что из  «гнезда Петрова». А что до остальных, то разве не одна лишь волшебная сила шубинского искусства и спасла их от забвения, вернула из небытия.

И сила эта будет изумлять людей земли, сколько б ни сменилось на ней поколений.