Архитектура

Но покуда еще речь об Орловых, Ибо без портрета старшего и наименее известного — Ивана — будет неполным наше представление о силе творческого гения Шубина, сумевшего в образах отнюдь не выдающихся представителей воплотить смысл и суть целого «золотого» екатерининского века. Шубин — реалист и исследователь точен, прям в этой оценке.

Если бы в то время была доступна современная техника, и можно было бы сделать качественное мрт головного мозга, то исследователи наверняка обнаружили бы отклонения как в лучшую, так и худшую сторону развития.

И оттого кульминацией его «орловского» цикла — своеобразного пятиликого портрета времени — стал не бюст просвещенного директора Академии наук Владимира Орлова, а портрет старшего — Ивана, всего лишь капитана гвардии в отставке...

Никаких регалий! Они лишь замельчили б, сгладили всепроникающую шубинскую характеристику. В портрете проступает тупость напыщенного барина, довольное упоение своим    всевластием дворянской верхушки. Каменный лик будто меняется на наших глазах неуловимо и ежесекундно.

На старшем Орлове всего лишь мягкая рубаха из ласково льнущей к коже тонкой ткани, с небрежно расстегнутым кружевным воротом. Но немногословие внешних атрибутов вдруг обретает неожиданное красноречие, глубину подтекста, когда вглядишься в лицо. Надобны ли крепостнику регалии для устрашения бесправных рабов!

Слегка выдвинута нижняя и чуть поджата верхняя губа, намечающийся второй подбородок, легкие припухлости век, барственная выхоленность кожи. Кажется, уловлены все сокровеннейшие настроения внутреннего мира Ивана Григорьевича   Орлова,   превращенного   проницательностью и творческой волей Шубина в человека-символ!

Откровенная- насмешка и самодовольство, добродушие и животный эгоизм, презрение ко всему и спесь, сытость человека, которому в жизни все доступно, которому неведомо слово «нет».

Не оттого ли за обличительными строками поэтов шубинского времени, нередко заглушавшими мерные раскаты торжественных од, за пушкинским напоминанием: «Державин,    бич вельмож,    при звуке грозной лиры их горделивые разоблачал кумиры» — будто маячит мягко-мраморный лик Ивана Орлова.

А размышляя над тем, какого рода услугами  всевозможным самодержцам и властителям укреплялось полновластие таких кумиров, невольно вспомнишь и портрет красавца Григория Орлова, чей личный «фавор» и вознес к вершинам власти пятерых молодцов.

Затем добавлялись к «толпе избранных» тем же порядком Мамоновы, Ланские, Завадовские... И тоже, быть может, поочередно становились шубинскими моделями, только время не сохранило портретов. Но дело в том, что, как писали в своих путевых заметках некие «два француза», пожелавшие сохранить инкогнито: «самый дорогой

Бюст частного лица оплачивался тремястами рублей, а... один кусок мрамора для работы стоит 80 рублей... Этот художник не мог бы существовать В Петербурге без императрицы. Князь Потемкин, большой покровитель искусства, платил столь же щедро, сколь долго заставлял ждать оплаты; так как он никогда не договаривался относительно цены заказанного произведения, то это мало подбодряло и оставляло художника в жестокой и зачастую очень затруднительной неизвестности».

Не диво, что, как только Шубин лишился положения «любимого скульптора императрицы», существование   его сделалось поистине трагическим. «Этот художник, — продолжают те же два француза, Посетившие Шубина   (возможно,   то   были   русские, пожелавшие остаться неизвестными...), — представил нам зрелище совершенно необычайное и крайне грустное для тех, кто придает хоть какое-нибудь значение прогрессу искусства.

Его мастерская помещалась в маленькой комнатеГ он еще мог ею обходиться, так как У него не 6 ло никакой заказной работы,».   И все же до   сих пор долгие годы скульптор, живший в весьма скромном достатке, сохранял творческую  и общественную независимость, так как существовал частными и непосредственно императрицыными заказами, не претендуя на официальное положение в академии, которое могло бы ему обеспечить награды, звания, жалованье, пенсию... Ведь был ему особенно дорог портретный жанр, почти что презираемый в императорской академии, как занятие, «недостойное строгого художника».